«Борис Годунов»: Эймунтас Някрошюс хочет убежать от России — но не может

Один из последних спектаклей великого режиссера вышел не в его вотчине Meno Fortas, а в Литовском национальном драмтеатре. Някрошюс не только проработал старые сюжеты пушкинской пьесы, но и добавил новые. Самый интересный из них — метасюжет об отношениях литовского театра с русской классикой.

Марюс Някрошюс, бессменный художник отца, почти не проектирует монументальных декораций. Правда, были и исключения — например, «Калигула» по Камю, вышедший в Театре наций девять лет назад: воротами древнего Рима служила великолепная арка вроде Траяновой — но не мраморная, а шиферная. Но любимое пространство Някрошюса-младшего — темная полупустая сцена, которую художник дополняет лишь несколькими деталями. В «Борисе Годунове» это сужающаяся кверху лестница, маленький косой помост и соразмерный человеку макет сталинской высотки.

Планшет, кулисы, занавес и прочие предметы театральной обстановки в работах Някрошюса обычно не играют никакой роли — мы просто выключаем их из поля зрения, и все. В «Борисе» не так. Юродивый Николка — у Някрошюса он ходит за царем, как тень — до блеска намывает сцену мокрой рубашкой убитого царевича, а спустя минуту Годунов, растерявший народную любовь, скользит на влажных досках. С появлением Пимена софиты спускаются, чтобы тот мог достать до прожектора палкой: старый летописец — единственный, кто с небесами на «ты». Борис, который только что узнал о самозванце, пинками отгоняет крылья занавеса — но они неумолимо сходятся.

Театр в «Годунове» сам по себе — знак: он представляет мир в миниатюре, подобно шекспировскому «Глобусу», где спектакли давали под балдахином со звездами. Подмостки — это земля, которая впитала кровь Димитрия. Занавес, отмеряющий эпохи — время. Софиты с фонарями — небо, неслучайно смерть приходит за Борисом в облике луча (это один из самых красивых моментов в спектакле). Някрошюс следует шекспировскому представлению о театральном пространстве, так же как и Пушкин, работая над «Годуновым», следовал законам шекспировских хроник. Уподобляя театр миру, режиссер воплощает на сцене важнейшее качество пьесы — ее всеохватность.

Прямо говоря, «Борис» — не самая сильная работа Някрошюса. В нем много разговоров и мало визуальных аттракционов, которые у режиссера всегда были средоточием смысла. Но блестящие находки там есть, и еще какие.

Краковский фонтан, у которого Григорий объясняется с Мариной, режиссер заменил разноцветными садовыми шлангами. По мановению руки Мнишек они начинают извиваться и шипеть, как змеи. Одержав победу в словесной дуэли, самозванец выбрасывает их вон. В мифах вода и змеи связаны с женским началом; у Някрошюса сцена с Мариной напоминает борьбу древнего героя с колдуньей, которая в конце концов должна будет ему покориться — как Фетида Пелею или Цирцея Одиссею.

Федора Годунова на сцене нет, зато есть дочь Ксения, у Пушкина не получившая почти никакого внимания. Някрошюс этим пробелом замечательно пользуется. Ксения — невидимка, от которой отец откупается бесполезными подарками. Белые платки — всякий раз одинаковые — она вешает на кулису (их там уже перевалило за десяток). Свой предсмертный монолог — по сути, политическое завещание — Борис адресует отсутствующему сыну; царевна все это время стоит у него за спиной. У Някрошюса драма Годунова — в близорукости: так старался взять, а потом удержать власть, что не замечал дочери.

Народ носит большие деревянные сапоги, похожие разом на лапти и на гири, прикованные к ногам заключенных. Если сложить их в ряд, получатся зубцы кремлевской стены. Если перевернуть и поднять на вытянутых руках — конные дружины самозванца. Война, как и государственная власть, зиждется на несвободе.

Едва ли не самая трудная частная задача в постановке «Годунова» — найти решение для знаменитой финальной ремарки. Някрошюс с этим вызовом справляется на десятку. В его спектакле есть «униформа совести» — белая футболка Николки-юродивого. Такая же футболка — на Борисе, когда он встречает Николку на площади. Так вот: в ответ на ложь боярина Мосальского толпа молча надевает белое и брезгливо отпинывает сапоги-колодки. Цвет «совестливых» футболок — это цвет погребального одеяния: нетрудно представить, что ждет смельчаков, отказавшихся приветствовать новую власть.

Някрошюс — едва ли не последний театральный режиссер с истинно трагическим мироощущением: в его спектаклях, как во всякой настоящей трагедии, герои выясняют отношения не только друг с другом, но и с небом. Поэтому на вершине лестницы в «Годунове» — не земная власть, а божий суд. По ее ступеням к умирающему Борису спускается пятно света — а затем летит обратно, унося с собой его душу. По ней вверх и вниз карабкается Николка, который должен передать царю небесный приговор. Лестница гораздо выше «сталинки»: государева воля — не самая могущественная сила на свете, об этом — и «Борис Годунов», и «Песнь о вещем Олеге».

Кстати, о высотке. Она не просто символ московского самодержавия. Поскольку прозвище столичных небоскребов увязано со Сталиным, они — не что иное, как памятники тирану. В мире «Годунова» самый страшный тиран — это Грозный, а значит, высотка — та самая тень царя, о которой самозванец говорит как о живой. Грозный, самый важный внесценический герой пушкинской пьесы, получает у Някрошюса физическую форму.

Но и это не все. Зрителям из Восточной Европы «сталинка» напоминает о жизни в границах Восточного блока. После Второй мировой в Варшаве, Риге, Праге и Бухаресте выросли небоскребы, похожие на московских «сестер»: теперь это неофициальные мемориалы советской экспансии. 

«Борис Годунов» рассказывает об эпохе, когда Литва — вернее, Речь Посполитая, рожденная от союза Литвы и Польши — соперничала с Россией на равных, а не жила в ее тени, как во времена Холодной войны. С другой стороны, это русская пьеса, написанная главным русским поэтом. 

В литовской театральной культуре русская классика — своего рода архитектурная доминанта, такая же, как высотки в бывших социалистических столицах. Някрошюс, выпускник ГИТИСа, работал с русскими авторами всю жизнь: помимо Пушкина, в его послужном списке — Гоголь, Толстой, Достоевский и, разумеется, Чехов. Он был художником с окраины «русского мира» и не мог этого не чувствовать. «Сталинка» в декорации «Годунова» — признание режиссера в собственной провинциальности, так до конца и не изжитой.

Вот как Някрошюс начинает эпизод в корчме у литовской границы. Хозяйка медленно идет в направлении зала, сжимая шлагбаум, и со слезами в голосе отсчитывает шаги: «50 метров до Литвы. 40 метров до Литвы. 5 метров до Литвы. Литва!». Проводив Отрепьева, приставов и старцев, женщина снова подбирает шлагбаум и пятится назад, приговаривая: «1 километр от Литвы. 10 километров от Литвы. 400 километров от Литвы. Литву больше не видно». 

И действительно — читая пьесу, в Литву мы так и не попадем. Ее место — на периферии сюжета. Похоже, Някрошюс обижен на Пушкина, но не прочь посмеяться над своей обидой. Да, дескать, это комплексы. Ничего не могу с собой поделать.

К «Борису Годунову» режиссер относится двояко: как к русскому тексту и как к универсальному. Люди самозванца обращаются к московскому народу не иначе как «граждане Литвы». «Да, это история о нас, — как бы говорит Някрошюс публике Литовской национальной драмы. — Но в то же время она не о нас. Мы вынуждены говорить о себе чужими словами, и это печально».

Антон Хитров

Антон Хитров

театральный критик (Москва/Казань)

Добавить комментарий

Наверх