«Глумов»: король балагана

Комедию Александра Островского «На всякого мудреца довольно простоты» трудно поставить средствами жизнеподобного театра: жанровая условность помешает. Даже Владимир Немирович-Данченко в спектакле 1910 года склонялся в сторону гротеска, а Сергей Эйзенштейн спустя 13 лет вообще сделал из «Мудреца» нечто среднее между балаганом и цирком. «Глумов» Салаватского башкирского драмтеатра, срежиссированный Антоном Федоровым, имеет к экспериментам Эйзенштейна непосредственное отношение: это Островский, решенный через итальянскую комедию дель арте.

Как и положено героям комедии масок, персонажи «Глумова» суетливы, крикливы, безобразны, а вместо живого характера обладают двумя-тремя характеристиками. Богатый дядюшка Мамаев похож на необъятного капиталиста с советской карикатуры — разве что без сигары. Ханжа Турусина не выпускает из рук мундштук и безрадостно хохочет. Скучающая в девках Машенька разговаривает басом, а в беседе с теткой все время приговаривает «ma tante». Либерал Городулин манерничает и мяукает, как кот. 

Фото — Александр Казаков

У некоторых масок из «Глумова» даже есть прототипы в настоящей комедии дель арте. К примеру, генерал Крутицкий — местный Панталоне: маленький, дряхлый, но похотливый (при том, что никакой внешней маскулинности в нем нет — режиссер поручил эту роль актрисе Рамзие Максютовой). Рифма глубже, чем кажется: к XVI веку, когда комедия масок вошла в моду, венецианская торговля уже сдулась, поэтому в скрюченном венецианском купце публика видела живое не просто глупого и злого старика, а живое ископаемое, человека другой эпохи. Выходит, убежденный ретроград Крутицкий, сочиняющий трактат «о вреде реформ вообще» — в самом деле его дальний родственник. 

У гусара Курчаева от гусара только мундир: в остальном он — классический Пьеро, неудачливый робкий любовник с печальным белым лицом.

Глумов в этой логике мог бы стать Арлекином — угодливым и хитрым босяком, которому ничего не стоит служить сразу двум господам, как в знаменитой постановке Джорджо Стрелера. Но Федоров придумал интереснее. Его Глумов — персонаж принципиально другого плана: он единственный в спектакле умеет менять маски, адаптируясь к собеседникам и даже копируя некоторых из них. Он тоже комедиант, но другого, продвинутого театра, где актеры не ограничены одним амплуа. 

Артист Рафаэль Гайнуллин — один из немногих, кто играет без грима: его чистое лицо — как экран, готовый показать что угодно. Краска появляется на Глумове только в конце: разоблаченный интриган рисует себе тени, как у Джокера (интересное совпадение, правда?). Лицедейство больше не поможет, самое время принять истинную форму — озлобленного изгоя.

Работа Федорова перекликается не только с «Мудрецом» Эйзенштейна, но и с «Дон Жуаном» Всеволода Мейерхольда — одним из первых отечественных спектаклей, обнажавших игровую природу театрального искусства. Юрий Юрьев играл Дон Жуана королем балагана, меняющим обличья, как хамелеон. Наверное, для театра, озабоченного в первую очередь собственным ярмарочным прошлым, бесконечно гибкий трикстер-лицедей — самый подходящий протагонист.

Антон Хитров

Антон Хитров

театральный критик (Москва/Казань)

Добавить комментарий

Наверх