«Река Потудань» Сергея Чехова

Показанный на Russian Case-2019 спектакль Сергея Чехова стал самым спорным событием: по его поводу зарубежные критики, продюсеры и кураторы ругались больше всего. Одни говорили про необычайно сильный суггестивный эффект, другие — про претенциозность. Спустя год, подробно и вблизи (так снято) увидев фактуру и распознав композицию, мне хочется сказать немножко про устройство этой вещи. И понять самой, почему она вызывает такую острую реакцию.
Что здесь есть — разделение элементов, то, что Леман описывает в своем труде как признак постдраматического театра, и что свойственно разным крупным европейским художникам, например, Гёббельсу и совсем иначе — Кастеллуччи. Отделив текст Платонова (его мы слышим произнесенным за кадром на разные голоса, полифонически звучащие) от визуального строя спектакля и от тех действенных аффектов, которые в нем совершаются, режиссер обостряет и нашу реакцию. Ну потому, что мы имеет дело с рассинхроном — так работает разделение элементов. И текст знаменитого, всеми горячо любимого, но в театре почти всегда звучащего маньеристски или постыдно (у нас нет реального понятия о той голодной истонченной жизни), писателя становится одной из дорожек этого многоканального действия. А внутри прямоугольно скадрированного пространства на фоне статичных элементов и тел происходит тот самый аффект. Эротизированного свойства. Например, старик в трикотажной кофте бьет худую красавицу Любу, одетую лишь в телесное белье. Или Люба бьет другого мужчину. Или взрослая женщина обнимает мужчину. Или Люба ходит на каблуках и в медсестринском платьице, и когда взрослый мужчина снимает с ее головы беленький убор, ждешь худшего. Такие вот всполохи агрессий и объятий.
Перед нами — сон, страшный, как бывает у Кастеллуччи, когда тревога основана ни на чем, просто на ожидании ужасного. И разделение элементов имеет отношение к важной тематической «повестке» спектакля — к тому, что агрессия и объятия, боль проникновения в другого и боль от разлуки с телом другого, происходят одновременно, но как будто в разных лобных долях. Сергей Чехов дает им прозвучать по отдельности, усугубляя и тревогу, и странное чувство, что где-то в другом месте театра ты испытывал подобные чувства. В этом смысле можно двигаться еще дальше, в сторону персонально своих «снов».

Кристина Матвиенко

Кристина Матвиенко

театральный критик, куратор "Школы современного зрителя и слушателя" в "Электротеатре Станиславский"

3 комментария для “«Река Потудань» Сергея Чехова

  1. Мне, конечно, неловко комментировать как немножко куратору этого спектакля. Но саспенс тут действительно своеобразный. Эта самая «тревога» возникает между двух кошмаров нормативного зрителя — скукой и эротической вольностью. Спектакль то дразнит отсутствием события, то начинает готовить к некоей сексуальной сцене, которой в итоге не наступает.

    1. Она, конечно, работает, но только если поверить в ее читаемость. Очень частая претензия к этому спектаклю — тут можно было подложить другой текст, был бы тот же эффект. Для меня это всегда удивительно, так как там многие вещи из текста решены просто буквалистски. То есть если за спиной героя «чужая тьма» — за спиной его сразу появляется зловещий персонаж артиста Новохижина. Там вообще, как ни странно это прозвучит, много этюдного в этом спектакле. То есть артисты пересказывали текст странным формальным языком, предложенным режиссером. Он имеет свою семиотику, этот спектакль, он драматический. Но и одновременно постдраматический тоже. Тут есть и роли, и присутствие, это одновременно про контуженного воина, реку-мать, муху-смерть и женщину и про артистов Псковской драмы в некоей предвечной поликлинике

Добавить комментарий

Наверх