Уже не протечка, еще не потоп

«Наводнение» Сергея Левицкого не сдержать рамками замятинских 1920-х. Недавняя революция, гражданская война, насилие, внутрисемейная агрессия, война полов, животные инстинкты – все это превращается в единый потоп, все переливается через край, неукротимой стихией плещется под окном старой квартиры на Васильевском острове. В рассказ, написанный в конце 20-х, почти без швов вписываются сегодняшние беженцы из далекой, но, несомненно, принадлежащей бывшему соцлагерю страны, а в быт замятинской героини, ставшей в спектакле переводчицей с английского, легко встраиваются телевизор и телевизионное вранье (хотя бы упоминанием).

Васильевскому предназначено быть островом – и он держится из последних сил, оставаясь последним кусочком суши, то бишь, порядка, окруженного со всех сторон волнами хаоса и безумия. Пространство квартиры, где живут персонажи, — главный герой спектакля. Лучшее, что удалось в «Наводнении» режиссеру и художнику (то, что вообще не слишком часто удается в театре), — уравновесить внутренний и внешний хаос, сделать тихий дом (там кричат нечасто, разговаривают реже, чем молчат, двигаются только по делу, не суетятся вовсе) – территорией, очищенной (почти до самого конца) от внешних примет катастрофы, но застывшей в ощутимом напряжении в предчувствии этой катастрофы. Ледяное благородство ровного холодного света из больших окон заставляет позабыть о неловких красивостях «евроремонта», вроде нелепой лепнины над дверными проемами. (Героиня «интеллигентно» и упрямо протестует против плебейской скатерти, раз за разом навязываемой ей пролетарскими вкусами сожителей, – а мимо этих украшений ходит годами и ничего. С другой стороны, может быть, это знак глобальной порчи, насланной на «барышню из бывших» новым омерзительным строем. В конце концов, самым возмутительным предметом обстановки в квартире все равно оказывается ее муж.)

Как бы то ни было, история, рассказанная на сцене, не распределяется между персонажами, не исчерпывается их конфликтом: режиссеру удалось добавить «внечеловеческое» измерение. Внесценический «голос от автора» — из самых простых тут приемов (вполне действенных). Но есть и посложнее, а именно мизансцена, ритм и интонация. Распахнутые двери уводят взгляд зрителя сквозь анфиладу комнат, наиболее эмоциональные события (ссоры, убийство) происходят там, в глубине, и благодаря этому реальные происшествия, «умножаясь» рамкой дверных проемов, оказываются происходящими еще и во внутреннем пространстве, пространстве подсознания. Чем ближе к авансцене – тем проще драматургия и непроницаемее актеры, чем дальше – тем сложнее и откровеннее (умение выдержать этот принцип, почти не ослабевающее, – признак очень вдумчивой режиссерской работы). Страсти в квартире на Васильевском кипят вовсю, женщина хочет ребенка, мужчина хочет женщину, женщина хочет убить женщину, которую хочет мужчина, женщина рожает ребенка и т.д. – но интонация повествования об этих страстях неизменно ровная, отстраненная, а ритм не взбрыкнет и темп не ускорится даже перед лицом катастрофы. Важны не подробности, не кровавые детали чьих-то конкретных взбаламученных частных жизней – важен «пример поведения» на острове, который вот-вот затопит разлив Невы и космический хаос. Из этого хаоса настрадавшаяся, преступная, обезумевшая, чудом не захлебнувшаяся собственными муками женщина сумела извлечь ребенка, новую жизнь – большего, наверное, можно желать, но нельзя требовать. Ну что ж, в тот раз Васильевский справился.

Лилия Шитенбург

Лилия Шитенбург

Лилия Шитенбург

театральный и кинокритик (Санкт-Петербург)

Добавить комментарий

Наверх