«ТАРАС БУЛЬБА» Андрия Жолдака в театре «Балтийский дом»
Спектакль Андрия Жолдака, тогда еще носившего гордое имя Тобилевича IV, чудом вернулся к нам из небытия. Пиратская запись постановки совершенно случайно обнаружилась на старой VHS кассете у музыканта Владимира Бычковского. И состоялся невероятный в театральной истории сеанс воскрешения давно забытого и, казалось, утраченного раритета.
Смотреть техническую документацию такого ужасного качества – испытание не из легких, простому зрителю вряд ли посильное. Но для театрального критика или просто страстного любителя Жолдака увидеть такую запись – все равно что раскопать остатки Трои и по руинам дворцов и памятников восстанавливать в воображении облик древнего города. Нет, конечно, спектакль на видео сохранился чуть лучше, чем Помпеи или Геркуланум. Но все равно от зрителя тут требуется доля фантазии, чтобы представить не только стертые на пленке лица актеров, но и атмосферу 2000-х годов, когда такие вещи, что вытворял на сцене Жолдак, еще не были в порядке вещей. Появись такой спектакль сегодня, он выглядел бы актуальным, ничуть не устаревшим. Можно представить, каким шоком для публики был этот экспрессионистский радикальный эксперимент 20 лет назад. Не удивительно, что большая часть критики его не поняла и не приняла.
Начать с того, что зрители тут сидят за дощатым щелястым забором и смотрят на сцену сквозь окошки-амбразуры. А внизу, словно на арене для боя быков, бегают гладиаторы, закутанные во все черное. Выглядят они фантастически, как сталкеры или ликвидаторы ядерной аварии. Перетаскивают по сцене мертвые тела, накрывают их тканью. Действие происходит в разных точках пространства одновременно. В одном углу на белой простыне сидят мирные пейзане среди разбросанных румяных яблок. В другом на черном столе мужчина и женщина продают или демонстрируют какие-то украшения — видимо, все что осталось от героев. Потом мужчину уводят, а женщина начинает сцеживать молоко из груди.
Тут открывается еще один, мистический пласт спектакля. На другом столе некие ученые алхимики потрошат рыбу, которая, конечно, есть тело Христово. Выстроившихся в шеренгу солдат благословляют вроде бы иконой, но на поверку она оказывается зеркалом. А на верхушке майского шеста спрятано яйцо – начало новой жизни. Таких предметных символов-загадок, напоминающих о сильном увлечении режиссера Някрошюсом, в спектакле еще много. И далеко не все они поддаются расшифровке. А привычного линейного сюжета, как и гоголевского текста, нет и в помине.
В принципе, спектакль мог бы называться не «Тарас Бульба», а «Война и мир». Не потому что Жолдак каким-то образом впихнул в гоголевскую повесть и Толстого. А потому что речь в нем идет о мире и войне как о двух основных категориях, двух состояниях общества. Мирные, почти идиллические сцены с песнями на завалинке, детскими играми, народными забавами, щебетом птиц и скворечниками чередуются с жесткими военными эпизодами. Какая именно война, не так уж важно. Насилие, агрессия, муштра, подавление личности, по Жолдаку, присущи любой армии. Его казаки больше похожи на японских самураев в широких штанах, с топориками и палками, и с какими-то хитрыми дощечками за спиной. Вначале их, полуобнаженных, долго гоняют по кругу, босиком по грубому дощатому полу, пока те не начнут шататься от усталости. (Тут вспоминаются изнурительные опыты Фабра, которых тогда еще не было). Потом солдатам приспускают штаны и внимательно осматривают ноги и ягодицы, словно у лошадей.
Сравнение с животными не случайно. Иногда люди здесь превращаются в каких-то свинообразных существ – загнанных, истошно визжащих, послушно лакающих из корыта, потерявших от страха человеческий облик. Но есть у homo sapiensa, балансирующего между человеком и зверем, и другой, небесный полюс, к которому он все же тянется.
Бабы-солдатки в черных пальто и чепцах тоже бесконечно таскают ведра с водой, рубят лес, шинкуют топориками капусту… И вдруг замирают, услышав сверху журавлиный крик, сбрасывают грубую одежду и остаются в белых воздушных платьях – превращаются в легких, воздушных девочек, кружащих в вихре вальса.
А где же Тарас Бульба, спросите вы? Он появляется изредка, молча сидит в центре круга новобранцев, не говорит ни слова. Даже приговор своему сыну он не сможет прочитать сам. Но после смерти Андрия (его обольют молоком из 18 ведер) отца тоже навсегда заколотят в черный герметичный куб.
В этой старой записи спектакль, конечно же, многое потерял. Но что в ней поражает, так это необыкновенная свобода, с какой режиссер лихо монтирует свои визионерские картины, сплетает причудливые ассоциации. Например, в одной из сцен, после взятия города, когда казаки тараном вышибают дверь в заборе, через минуту они выходят обратно под музыку Тома Уэйтса в образах эстрадных звезд или хиппарей 70-х годов и зажигают под дискотечную светомузыку. Отчего, почему? А вот так – как хотят, так и зажигают.
В этом раннем, первом спектакле, сделанном поперек всех правил, Жолдак сумбурен, избыточен и хаотичен, но достигает какого-то нечеловеческого энергетического накала, словно подключает всех актеров к розетке с напряжением повыше чем 220 Вольт. Впрочем, так будет и дальше. С годами он отточит свою мастерство и добьется почти кинематографической выразительности мизансцен. Но вот этот Sturm und Drang, оттолкнувший одних и сделавший других его преданными фанатами, останется при нем навсегда.
