Жизнь невелика

«Река Потудань» — отважный, почти невероятный проект Псковской драмы, свидетельствующий о благородном желании и неизрасходованных возможностях труппы выйти за рамки буржуазного развлекательного театра, манифест «новых времен»: новой режиссуры, нового способа актерского существования, новой красоты в сценографии, нового способа работы с текстом, нового звучания. Впечатляющий акт синхронизации с театральными экспериментами Москвы, Петербурга и остальной Европы. Этот спектакль будит воображение, одинаково завораживая потенциальной глубиной и многозначностью в коротком трейлере, в галерее фотографий, вдохновляющем анонсе.

Но не в полноценной видеозаписи и, смею предположить, не на сцене.

«Река Потудань» Сергея Чехова похожа «на тот спектакль, где все время капала вода, и слышен был мерный звук падения капель». «На тот спектакль, где действие проходило в длинной узкой полоске пространства». «На тот спектакль, где цитировался тот, ну… тот фильм». «На тот фильм, где были человеческие лица. Что значит «на который?!»» «На тот перформанс, где голая девушка металась по сцене». «На тот спектакль, в котором авторский текст звучал из динамиков, а актеры на сцене совершали некоторые движения». «…тот, где глубоко спрятанные эмоции актеров становились совершенно непроницаемыми, благодаря общей меланхоличной интонации повествования». И так далее.

«Река Потудань» похожа на все сразу, но решительно никуда не течет. Режиссерская разработка самым досадным образом гораздо слабее замысла и «картинки», устойчивого образа спектакля. Он существует в «моментальном снимке», но теряет смысл во времени. В тот момент, когда вы поняли, что действие происходит в нарочито аккуратном в своей невыносимой бесчеловечности пространстве то ли дома для престарелых, то ли больнички с претензией, что главный герой платоновского рассказа – демобилизованный красноармеец Никита – имеет какое-то отношение к возрастному актеру, бросающему полные необычайной нежности взгляды на стройную медсестру на каблуках, которую, видимо, стоит принять за Любу; что на текст про никитиного отца каким-то образом откликается сосед главного героя, сидящий тут же, в  коридоре, словом, как только вы согласились с этими обстоятельствами и удовлетворенно произнесли: «Любопытно, ну и…?» — так, в общем, практически сразу содержательная часть спектакля и заканчивается, дальше примерно то же самое, под ту же музыку, в том же мертвенном свете, с тем же отменно эффектным глазом/ртом/пальцем и т.д. на настенном экране, с монотонными проходами героев взад-вперед и длительными кататоническими застываниями с грустными лицами.

Разве что платоновский текст, который в первой части звучал в разноголосых замирающих обрывках, то обретая внятность, то уходя в неразборчивое бормотание, в конце концов, набрался сил, сделался полноценным аудиотеатром и потащил шоу на себе, на старом добром повествовательном сюжете (даже неловко такие слова произносить в компании столь продвинутых режиссерских средств). Пока внесценический текст заикался и пришепетовал, он еще как-то стилистически соотносился с происходящим на сцене (ущербные «части речи» оказывалась аналогом «частей тела» на экране, распад текста соответствовал «одряхлению» безъязыких героев. Подмена тела героя на более молодое была эффектна, но скромна по результату). Однако стоило тексту обрести связность – чужое шоу закончилось. Платоновские слова – это не то, что может работать «фоном» для чего бы то ни было. В отличие от программной слабости, демонстрации бессилия на сцене, этот великий текст – «сердце, которое заполняет тело целиком». И выявляет нехитрое существо зрелища: затянувшийся перформанс, который, возможно, мог бы более-менее осмысленно существовать в своем тайминге, если бы публика на спектакле имела возможность свободно входить-выходить в течение всех полутора часов. Но этой воли нам, похоже, век не видать.