А. С. Пушкин, даром что «солнце русской поэзии» и «наше все», а, помнится, не смог дать определение «вульгарности». «Шишков, прости, не знаю, как перевести», дескать. А между тем, есть насущная необходимость. Вот, к примеру, спектакль Насирова «Повести Белкина» — непроходимо вульгарен, это очевидно. С другой стороны, кому, собственно, очевидно? Никак не режиссеру, который в своей работе не дает даже намека на понимание того, что такое стиль (в принципе, бог с ним, с Пушкиным и авторским стилем, но вообще что это за штука такая), не актерам, которые радостно орут почем зря (мастерство актера – это когда громче или тише?), не зрителям, присутствующим во время записи спектакля. Им-то норм, им прикольно.
И все это несмотря на то, что спектакль – и вот тут уж не подберу, Шишков, прости, другого слова, хотя и пыталась, — безнадежно глуп, как в целом, так и в отдельных его частях (никак, впрочем, между собой не связанных). В нем нет ни единой идеи (даже несвежей, уж хоть какой-нибудь), нет ни одной смешной шутки – хотя участники спектакля довольно много ржут, а о том, что постановщик попытается грамотно построить действие и озаботится каким-никаким смыслом своего произведения, и говорить не приходится. Можно было бы, наверное, подойти к этому зрелищу с точки зрения какой-нибудь актуальной «оптики», к примеру, объявив его глубоко замаскированной пропагандой движения «новые тупые» — но тут проблема. Тупость, конечно, почти совершенна, но принципиально не нова – если уместно по отношению к этому спектаклю упоминать слово культура, то в единственном смысле: зрелище странным образом, зато без остатка, вписывается в субкультуру гопников. Вот если бы несытая гопота, гоняющая дошкольников с детских площадок, по каким-нибудь фантастическим обстоятельствам вознамерилась бы объединиться в драмкружок – то, вероятно, вышли бы как раз такие «Повести…»
В отсутствии классического определения вульгарности, ограничимся чем-нибудь скромным, невсеохватным. Например, интонацией. Подумаем о междометиях. Вообразите на сцене пушкинский прозаический текст, когда в конце каждого предложения актер мысленно произносит «ах!» — это один стиль. Или вместо точки он беззвучно кручинится «о, мой Бог!» — это другой. Или – время от времени изрекает «упс!» — это третий (почти наверняка постмодернистский). У Насирова все знаки препинания заменены победительным «гы-гы!» — иногда вслух. Ряженые беспризорники только что не по складам читают текст – зато громко и «с выражением»; скачут по сцене, как на похоронах физрука, а уж босоногие гусары, разудалые мертвяки от мумии до панночки в гробу (это «Гробовщик»), Дуня, дочь станционного смотрителя, которая бьет Минского кулаком под дых и голосит дворовый романс, — это уже по мелочи. Зато если бы качество режиссерской интерпретации определялось расстоянием, на которое герой «Выстрела» способен выплюнуть черешневую косточку, он наверняка вышел бы победителем. Дальше плюнуть, кажется, решительно невозможно.
