Почти совсем новая «Шинель»

«Шинель» в «Приюте комедианта» — это «Кулябин до Кулябина». Сделано еще не так много, и практически ничего еще не произошло. Все будет потом, после «Шинели», после того, как параллельно гоголевскому сюжету о трогательном тишайшем чиновнике возник и окреп на сцене сюжет собственный, режиссерский: о человеке, пожертвовавшем собой ради слова (или Слова), пустившем свою жизнь/душу/самость/шинель на лоскуты, так что для себя уж ничего и не осталось. Акакий Акакиевич, «чиновник для письма»  был веригами прикован к письменному прибору, писал и переписывал без устали, пока весь уж не истощился. Что именно писал, от нас не утаили – по надмирному шепоту за сценой можно было разобрать, что гоголевский герой диктует себе под нос строки из Откровения Иоанна Богослова. Он, видите ли, собирал, сшивал и переплетал (в обрывки своей шинели – или собственной плоти, что почти то же самое) книги, подобные тем, что чиновники его департамента наняты были истреблять. Собирать страницы воедино, восстанавливать смыслы – это и означает быть Акакием, то бишь «не делающим зла».

Департамент, в котором служит Башмачкин, — контора не столько даже по производству, сколько по уничтожению бумаг: чиновники выдирают страницы из книг и пускают их в шредер. Прием сильный, однако же не универсальный – подействует только на тех зрителей, для которых книга – это почти всегда еще и Книга, священная драгоценность (недаром уже на поклонах главный герой обязан будет произнести шутку про то, что «во время действия спектакля ни одно высокохудожественное произведение не пострадало». Потому что жутко.)

Но вот и еще один сильный прием, тоже от универсальности далекий – напоминание о ценности человеческой личности. А без этого в «Шинели» никуда. Можно отказаться от крошечного трогательного Башмачкина и сделать его добродушным великаном-атлетом (актеру Роману Агееву это почти удалось), можно перекроить шинели по новомодному образцу и превратить чиновников в современных «манагеров» (хотя их уже, вроде бы, так не называют), можно внедрить в гоголевский текст немножко разговорной отсебятины – чтобы смыслы реплик ложились на актерское дыхание естественным образом, можно многое, но вот оставить «Шинель» без истории об утрате идентичности – это вряд ли. Кому-то должен быть дорог этот нелепый человек, ну хоть «той, которая убирает» (сколько тепла вложила Юлия Молчанова в свою интонацию!), ну хоть автору (и режиссер тут с очевидностью и не думает уклоняться), кто-то должен признать в нем «ближнего своего». Но от эдакой-то олдскульности и совсем неловко. Недаром Акакию Акакиевичу приходится свое классическое «Я – брат твой!» не бормотать просительно, или, допустим, с патетическим «высокодуховным» придыханием, а попросту орать во весь голос в уши развеселым коллегам – потому как никто не слышит.

«Четверо из департамента» придуманы и сыграны с дьявольским – буквально почти – обаянием.  Поминки по Башмачкину для его «безутешных сослуживцев» оказываются поводом для клубной вечеринки, и временно прервать веселье может только голос «свыше», обещающий мальчикам четыре билета на «Апокалипсис». Такое шоу. Четверо в сером достают игрушечных лошадок на палочке и развернутым фронтом радостно скачут на зрителя. В жутковатом рапиде не случайно напомнив дюреровских «Всадников Апокалипсиса».

Этот механический балет был прекрасен и восемь лет назад, хорош он и сейчас. Ныне, впрочем, инфернальный квартет оброс и дополнительными, в те стародавние времена не предусмотренными штришками: манера господ чиновников носить хирургические перчатки и ежеминутно пользоваться влажными салфетками и сама по себе сегодня, когда кавалькаду всадников возглавляет Мор, заставила бы вздрогнуть, но тут ведь есть и еще кое-что актуальное, а впрочем и вневременное. Сыграно все это было молодыми актерами превосходно, с огоньком (не без адского пламени, конечно), и по ярким улыбкам этих прекрасных собою господ очевидно было, что скачут на потешных лошадках рядом с Мором Равнодушие, Алчность и Эгоизм – вечные вдохновители чиновников местных департаментов. А вписаться в этот сплоченный коллектив можно – по примеру Башмачкина в спектакле – только после смерти, превратившись в призрака в форменной шинели. Но не раньше, право же, торопиться некуда.

Лилия Шитенбург