В этой истории все решает ракурс. Василий Сигарев сделал своим главным героем Алексея Александровича Каренина, когда-то – в советские времена особенно — воспринимавшегося исключительно как помеха, как мучитель (Николай Гриценко в знаменитом фильме Зархи изумительно играл пассивного агрессора) и вообще препятствие, которым можно и должно пренебречь, разве что иногда позволительно посочувствовать – ну какой-никакой, а человек все-таки. Но не более, речь не о нем, пора к счастью, в Италию, в деревню, под поезд, словом, куда-нибудь да пора, и задерживаться, разглядывая Алексея Александровича, решительно незачем. Однако, вот уже лет двадцать, как судьба этого господина с хрящеватыми ушами претерпевает изменения: то его играет Олег Янковский, а то и вовсе Джуд Лоу, и проблема ушей как-то явно отходит на второй план. На Алексея Александровича стало интересно смотреть.
Режиссеру Алексею Песегову тоже интересно смотреть на Каренина (его в спектакле таллиннского театра играет опытный актер Айвар Томмингас), однако онлайн показ внес свои – весьма значительные — коррективы в способ повествования. Актерский метод на сцене – старый добрый «психологический театр», автоматически предполагающий, что камера примется вглядываться в крупные планы человеческих лиц, стараясь зафиксировать оттенки эмоций и нюансы внутренних монологов. Но не тут-то было: запись лишена крупных планов, более того – камера смещена по отношению к центру сцены, а стало быть, мы смотрим на происходящее издалека, сидя в уголку. Это очень специфическая оптика. Буквально «экс-центричная». Зато исключительно актуальная.
У Каренина в спектакле есть момент, когда он точно становится главным героем: актер выходит к зрителям, останавливается у первых рядов, долго смотрит в «бездну» зала, а бездна, соответственно, смотрит на него. В записи, где фигура персонажа едва видна наискосок на дальнем плане, этот момент обладает иным смыслом: некто пытается занять центральное место в повествовании, ему хватает то ли выдержки, то ли самомнения, чтобы переждать паузу, однако сообщить ему решительно нечего, и мы просто ждем, когда снова выбежит хрупкая блондинка с чудесным голосом (на стороне Анны в исполнении Элины Пурде – сильнодействующие актерские средства). Момент пусть неловкой, но несомненной гармонии в спектакле – диалоги Каренина с Лидией Ивановной (Терье Пенне): подавляющий мужской авторитет и грубая женская манипуляция всегда были в родстве.
Каренин страдает, ему снятся кошмарные сны, он тяжело переживает осознание собственной старости, а «картинка» словно издевается: сны в туманном затемнении никого не пугают, старость настигла Алексея Александровича не вчера, да и не она тут всему виной – они с Анной, очевидно, мало знакомы, между ними нет даже памяти о давней близости, оттого что и не было ее никогда. Зато есть отчетливый жест, которым Каренин размеренно и самодовольно похлопывает Анну по руке (Вронский, вероятнее всего, тоже не может являться причиной конфликта – его едва видно, он оказывается лишь предлогом к тому, чтобы Анна решилась прекратить эти отвратительные похлопывания, переходящие в удары). Неожиданно центральное место занимает эпизод, в котором отчаявшийся обманутый муж вымещает свою боль и ужас на несчастном Сереже: возможно, зритель в театре, выбирая себе точку зрения, будет смотреть на эмоции главного актера, — но в видеозаписи осталась лишь история про испуганного маленького мальчика, которого сильно трясли. Это – общий план, это – объективная реальность. После которой уже не очень интересно, что там «пелестрадал» достопочтенный Алексей Александрович. Вот так и получается, что, несмотря на усилия создателей спектакля, господин Каренин теряет индивидуальные черты, превращаясь в одиозную фигуру переоценивающего собственные травмы агрессора, в классический пример «мертвого белого мужчины». Сочувствия и благодати он дождется не скоро.
