Известно, что Сергей Потапов – режиссер, как говорится, «с идеями». В затеянной им постановке булгаковских «Последних дней» в Минусинском театре без идей никак не обойтись – труппа находится не в той профессиональной форме, чтобы существовать в рамках конвенционального «психологического театра» без прикрытия активными режиссерскими спецэффектами, желательно понаряднее. На тихой печали и сдержанной скорби тут Пушкина не похоронишь (с эдакими актерскими интонациями и навыками светских диалогов зрелище неминуемо превратится в пародию на «классический театр»). Стало быть, хоронить придется с огоньком. Жанр постановки определен как «фарс-драма», что не означает совсем ничего. На самом деле будет фарс, а там, где не выйдет и его – нечто вроде драмы в промежутках. До полноценного гиньоля (так чтобы страсти в клочья и кровь рекой), на который минусинский спектакль нет-нет да и намекнет, все-таки дотянуться не удается.
«Последние дни» делятся на две части: до смерти Пушкина и после нее. «До» — это фарсовая потеха с попытками чтения стихов, которые всем надоели («Буря мглою бу-бу-бу»), с клоунскими манерами, приподнятыми громогласными интонациями записных буффонов, томительным шелестением дам в вуалях, гротескными пантомимами на тему любовных страстей и подвигов храброго рогоносца, с кривлякой Натали, данной нам в наказание за все грехи русской литературы. А между тем, в том числе и с шутками, забыть которые не удастся: поэт и драматург Нестор Кукольник сделался взаправду кукольником, таскает с собой перчаточную рыжую и усатую куклу Венедиктова, «первого поэта России», их отношения эмоционально насыщены и норовят перерасти то в драку, то в объятия. Письмо Онегина Татьяне декламирует экстравагантного вида белка с выпученными глазами (в контексте спектакля кто бы не понял драмы этого пушного зверька!) – ею руководит, пища отменно высоким голосом и преловко прячась за венскими стульями, Пушкин А. С.
Пушкин мелькает. Отловить, замедлить, остановить его нельзя – след простыл. «Монолог», с которым главный герой все-таки появится в драме своей жизни, не принесет «отдохновения» школьным учителям. Потому что совместно с хором секундантов классик (которого мы в основном распознаем по кудрявому парику) грянет стародавний хит «А не спеть ли мне песню о любви?» А и действительно, отчего бы и нет. Ведь, похоже, даже «У Лукоморья дуб зеленый» или «мой дядя самых честных правил» — уже как-то не на вершине чартов. Шутка пожалуй что уместная, но, как мне кажется, неточная. При всем современном уравнивании стихов и текстов во всей их ослепительной ненужности, Чиж все-таки – не та птичка, которую непременно тут стоит выпускать на волю.
«Последние дни» после смерти Пушкина стилистически меняются почти незаметно – там просто больше пустого пространства, пауз и неожиданной тоски. Казалось бы, совсем уж обрыдла эта «буря мглою», а вот нет же, не живется без нее. Даже невозможная Натали с символистским надрывом верещит стихи на одной высокой ноте, словно утратила что-то. В отсутствии автора все эти нарядные нелепые куклы (Николай, Бенкендорф, Дубельт, Вяземский и другие усталые игрушки помельче) просто стали не нужны, хоть брось. Финальный трюк – камердинер Никита, уже почти совсем осмысленно процитировав строки про «замыслил я побег», открывает гроб и не обнаруживает там тела, только пустые одежки. Это классическое «нет его здесь», мистериальный «минус-прием», известный еще по «сцене трех Марий у Гроба Господня», всегда работает, а с Пушкиным и подавно.
Но еще лучше – тихий, почти незаметный режиссерский ход: с самого начала спектакля, и потом не раз, а в самом конце – обязательно – персонажи ловят открытым ртом падающие сверху снежинки. В единый театральный образ сплетая понятия: «чистота», «совершенство», «язык», «таять», «исчезать». И вот это точно – про Пушкина.
