В сером пространстве департамента-офиса кипит работа: четыре чиновника методично уничтожают книжные листы. Механизм действия прекрасно отлажен: вытереть руки, надеть перчатки и с невозмутимым спокойствием отправлять в шредер страницу за страницей.
Башмачкин (Роман Агеев) здесь появляется как таинственный горбун: разогнуться мешает самодельный прибор – столик для письма, нагруженный книгами. Акакий Акакиевич и его коллеги словно полные антонимы. Непохожесть – во всем. На переднем плане – аккуратные молодчики, которые, точно «пожарные» из романа Брэдбери, самодовольно уничтожают книги, и в глубине сцены – он, эдакий юродивый в лохмотьях, несущий слово Божие («за кадром» звучит Апокалипсис Св. Иоанна Богослова) Кажется, как он вообще сюда попал? Такая «белая ворона» среди одинаковых серых «машин», созидатель среди разрушителей.
И хоть чиновники над Башмачкиным стебутся, они не могут не заметить его внутренней силы и инстинктивно сжимаются, когда его фигура нависает над ними с кротким замечанием: «Оставьте меня. Зачем вы меня обижаете?» Блаженный, не иначе.
Мало сказать, что Башмачкин вкладывает в переписывание душу – он буквально что-то «отдирает от себя» (отрезает кусок шинели, чтобы сделать обложку для книги). Оттого в его шинели дырок больше, чем ткани, и портные (эту роль исполняет та же офисная «четверка») смотрят на него как на сумасшедшего, когда он просит поставить заплаты на это тряпье. Впрочем, в его взгляде действительно есть что-то, заставляющее сомневаться в адекватности, а именно — полное отрешение от мирского, к которому возвращает его хор голосов, скандирующих «Новую, новую {шинель}». В этот момент сердце невольно сжимается, кажется, не сдюжит он непосильную ношу. Но он сдюжил. Балансируя, как акробат, на стопке книг – экономя на всем, чем можно, — он скопил нужную сумму.
Башмачкин ждет новую шинель, как ждут появления на свет первенца. Эта нехитрая метафора реализуется на сцене: «врачи» раскрывают кофр, достают малютку-шинель. Впервые за весь спектакль взгляд Башмачкина проясняется, на лице появляется улыбка. И хоть Акакий Акакиевич имел единственной целью – не околеть на петербургском морозе, шинель позволяет в буквальном смысле встать в ряд и шагать в ногу с молодчиками из департамента. И заодно шинель открывает герою дверь в дом столоначальника, где приветственно распахиваются объятия коллег («Я – брат твой»), где его закружило в вихре веселья, от которого он с непривычки прячется под стол. Шинель стала больше, чем предмет первой необходимости – она стала тем дресс-кодом, который до этого невозможно было соблюсти.
Башмачкина в спектакле не грабят – он отдает шинель добровольно, очень по-христиански – тому, кому нужнее. На сцене стоит раздетая до сорочки героиня (скромно обозначенная в программке как «та, которая убирает»), которую он словно хочет укутать от холода. Переплетается мужское и женское – вот стоят герой и героиня, и передают друг другу шинель, как берут с рук на руки младенца. И героиня заботливо закрывает герою глаза рукой, чтобы он не видел утрату самого дорогого.
Тихий уход героя расстраивает только безымянную героиню. С горя завывает она грустную псевдонародную песнь про убежавшую молодую лошадь. Та же самая мелодия, звучащая из мобильника чиновников, звучит ехидной усмешкой.
«Маленький человек» Гоголя вырастает до размеров героя былинного эпоса, «та, которая убирает» — до Женщины и Матери, а дурачащиеся на вечеринке (не на поминках ли Башмачкина?) чиновники – до всадников Апокалипсиса. Вот такой размах в спектакле Кулябина.
