Спектаклю «Тарас Бульба» театра-фестиваля «Балтийский дом» 20 лет. И это серьезное испытание на семантику и символику происходящего. Что-то в нем ушло навсегда, а некоторые вещи уже не актуальны, но все еще читабельны. Например, смысл сцены, где зеркало плоского телевизора — новая икона, все еще понятен нам сегодня, но острота его осталась в 90х. Зато ритуальный мир армейской службы, похоже, незыблем. Он стоит и состоит из монотонной повторяемости одних и тех же действий, разной абьюзности инициаций и сектантских церемоний. И 20 лет назад, и 40, и 1000. И нет никакой разницы между американской строевой подготовкой вначале и синхронной методичной работой топорами самураев в финале. Это явления одной природы. И как тонко и пронзительно до сих пор звучит переход от обрядовости мирной жизни, с ее рыбой и яблоками, в начале к ритуальности и культу войны сразу за этим. И как важно, что в финале Жолдак вновь возвращается к обрядовой символике, когда мать буквально есть горе во время похорон Андрия, а сам Тарас Бульба навсегда остается заперт один на один со своей памятью и виной.
Отдельная вселенная в этом спектакле — бабы. Мир, из которого изъяли мужчин, хорошо известен нам сегодня по русским фильмам про войну. Здесь женственность ни к чему, здесь другие задачи: лес валить, машины из канавы выталкивать. Здесь женщина – универсальный человек. Одним словом, баба. Здесь нет территории интимного, как, впрочем, нет ее и у мужчин в армии. Эти два мира в спектакле параллельны и почти автономны. И это еще одна универсальная истина на все времена. Есть исключения — это Андрий и панночка. Но чем они за это платят, мы знаем.
Кстати, панночка. Интересно, что в этом спектакле она и есть война. Которая вскармливает молоком своим воинов. Которая так резко противопоставлена всему женскому в этому спектакле. И если так, то получается, что Андрий любил войну больше полковых ритуалов, а этого армия не прощает, конечно, никому. И не случайно в спектакле приговор ему выносит не отец, как у Гоголя, а полковой командир. И знаменитое: «Я тебя породил, я тебя и убью» так и остается частью повести, но не спектакля.
Штурм и взятие города — еще один привет перестройки. Из осажденного «казаками» города вдруг появляются не изможденные и страждущие. Под иностранную музыку из ворот выходят чудные существа — люди запада. И этот прорыв в запрещенную реальность — примета времени и предмет ностальгии всех, кто когда-то фарцовал джинсами или привозил первые видеомагнитофоны после падения железного занавеса, всех, кто сидел в этот момент в зале, подсматривая за происходящим в отверстия бойниц — единственным способом увидеть спектакль.
